morsianin (morsianin) wrote,
morsianin
morsianin

Categories:

Отец Нектарий

" Андрей Голиков влез на печь, дрожал всеми суставами. (Старец, идя в
моленную, велел ему бросить звонить, к обедне не допустил: "Ступай сажай
хлебы".) Остуженные ноги ныли на горячих камнях, от голода мутилось в
голове. Лежал ничком, схватил зубами подстилку. Чтобы не кричать, твердил
мысленно из писания Аввакума: "Человек - гной еси и кал еси... Хорошо мне
с собаками жить и со свиньями, так же и они воняют, что и моя душа,
зловонною вонею. От грехов воняю, яко пес мертвой..."
Бесноватый мужик, шевелясь на цепи в углу, проговорил:
- Ночью нынче старичок опять мед жрал...
Андрей на этот раз не крикнул ему: "Не бреши!", крепче закусил
подстилку. Сил не хватало больше давить в себе страшного беса сомнения.
Вошел этот бес в Андрюшку по малому случаю. Постились втроем - Нектарий и
послушники - сорок дней, не вкушая ничего, только воду, и то небольшой
глоток. Чтобы Андрей и Порфирий, читая правила, не шатались, он приказывал
мочить рот квасом и парить грудь. Про себя говорил: "Мне этого не надо,
мне ангел росою райскою уста освежает". И - чудно: Андрей и Порфирий от
слабости едва лепетали, - одни глаза остались, а он - свеж.
Только ночью раз Андрей увидал, как старец тихонько слез с печи,
зачерпнул из горшка ложку меду и потребил его с неосвященной просфорой. У
Андрюшки похолодели члены: кажется, лучше бы при нем сейчас человека
зарезали, чем - это. И не знал - утаить, что видел, или сказать? Утром
все-таки, заплакав, сказал. Нектарий даже задохнулся:
- Собака, дура! То бес был, не я. А ты обрадовался! Вот она, плоть
окаянная! Тебе бы за ложку меду царствие небесное продать!

Он стал бить Андрея рогачом, чем горшки в печь сажают, выбил его из
кельи на снег в одной рубашке. Мысли от этого на время успокоились. А
когда в келье никого не случилось, бесноватый мужик (сидевший здесь с
осени на цепи, в тепле, слава богу) сказал Андрюшке:
- Погляди, ложка-то в меду, а с вечера была вымыта. Облизни.
Андрей обругал мужика. В другую ночь старец опять ел мед, тайно, губами
мелко пришлепывал, как заяц. На заре, когда все еще спали, Андрей осмотрел
ложку, - в меду! И волос седой пристал...
Треснула душа великим сомнением. Кто врет? Глаза его врут, - мед на
ложке, волос усяной, сивый? (Не бесов же волос!) Или врет старец? Кому
верить? Был час - едва не сошел с ума: путаница, отчаяние! Нектарий
постоянно повторял: "Антихрист пришел к вратам мира, и выблядков его полна
поднебесная. И в нашей земле обретается черт большой, ему же мера - ад
преглубокий!". А если так - поди уверь, что он сам, Нектарий, - не
лукавый? Возить по спине рогачом и черт может. Все двусмысленно, все, как
мховое болото, зыбко. Остается одно: ни о чем не думать, повесить голову,
как побитому псу, и - верить, брюхом верить. А если не верится? Если
думается? Мыслей не задавить, не угасить, - мигают зарницами. Это тоже,
значит, от антихриста? Мысли - зарницы антихристовы? То вдруг у Андрея
обмирали внутренности: куда лечу, куда качусь? Мал, нищ, убог... Припасть
бы к ногам старца, - научи, спаси! И не мог: чудились усы в меду... Пришел
в пустыню искать безмятежного бытия, нашел сомненье...
Потом от слабости телесной Андрюшка изнемог, мысли притупились,
присмирели. Ежедневные побои выносил как щекотку. Старец лютовал на него
день ото дня все хуже. Другому: "Порфиша да рыбанька", а этого - так и
лошадь не бьют. Уйти бы... Но куда? Правда, Денисов говорил Андрюшке
(когда в конце декабря доставили на санях хлеб в Выговскую обитель):
"Поживи у нас, потрудись над украшением храма. Когда лед сойдет, пошлю
тебя с товаром в Москву. Я тебе верю". Андрюшка отказался, - желал не
того: тишины, умиления... Казалось, так и видел - келейку в лесу,
старенького старца в скуфеечке на камне у речки, говорящего о неземном
свете любезному послушнику и зверям, вышедшим из леса послушать, и птицам,
севшим на ветки, и северному солнышку, неярко светящему на тихую гладь
уединенной речки... Нашел тишину! Эдакой бури в мыслях и тогда не было,
когда во вьюжные ночи дрожал в щели китайгородской стены, слушая, как
ударяются друг о друга мерзлые стрельцы да скрипят виселицы.
Бесноватый мужик, поглядывая на печь, где лежал ничком Андрюшка,
разговаривал:
- Тебе долго здесь не прожить, - хил. Старичок тебя в землю вобьет, -
ты ему поперек горла воткнулся. Ох, властный старичок, гордый! Ему
святители спать не дают. Начитается четьи минеи, и пошел чудить!.. Он бы
десять лет на сосне просидел, кабы не лютые зимы. И народ он жжет для того
же, - любит власть! Царь лесной... Я его насквозь вижу, я, брат, умнее
его, - ей-богу... Я всех вас умнее. Действительно, во мне три беса...
Первый - падучая, это - сильненький бес... Второй бес - что я ленивый...
Кабы не лень, разве бы я сидел на цепи... Третий бес - умен я чересчур,
ужас! Накануне, как меня начнет ломать падучая, ну, все понимаю. Делаюсь
злой, все противно... Про каждого человека знаю, откуда он и какой он
дурак и чего он ждет... И я нарочно говорю чепуху, на смех... Цепь грызу,
катаюсь, - смешно, верят... Старичок, и тот глядит, разиня глаза. Он меня,
брат, боится. Весной опять от него уйду... А тебе, Ондрюшка, он рогачом
отобьет печенки, - зачахнешь. А вернее всего - на первой гари ты у него
первый сгоришь..."
- Ох, замолчи, пожалуйста...
Андрей слез с печи, помыл руки, засучился, снял с квашни покрышку. По
другим кельям тесто творили на одну треть из муки, две трети клали
сушеную, толченую кору, - здесь тесто было из чистой муки, взошло шапкой.
Бесноватый мужик потянулся посмотреть. Рванул цепь, выдернул ее вместе с
ершом из стены. Андрей испугался было. Мужик сказал, засучиваясь:
- Ничего... Я так часто делаю. Старец вернется - ерш воткну назад,
сяду...
Он тоже помыл руки. Вместе с Андреем стали валять просфоры, сажать в
печь.
- Скука все-таки, Ондрюшка... Бабу сейчас бы сюда...
- Замолчи... Тьфу! (Андрей хотел оборониться крестом от таких слов, -
пальцы были в тесте.) Ей-богу, старцу пожалуюсь...
- Я те пожалуюсь... Дурак, по скитам, думаешь, с ветра брюхатят бабы? В
Выговской обители их десятка три, как тельные коровы ходят... А уж на что
там строго...
- Врешь ты все...
- Этой сласти, гляжу, ты еще не пробовал, Ондрюшка?..
- До смерти не осквернюсь...
- Позвать гладкую бабу и заставить полы мыть. Она моет, ты сидишь на
лавке, разгораешься... Крепче вина это...
Андрей торопливо содрал тесто с пальцев. Вышел из кельи на мороз, -
постоять... Утренняя заря широко разлилась за лесом, солнцу вот-вот
взойти. Следы на снегу налиты теплой тенью, сахарные сугробы нагнулись
около избенок, зеленели вершины огромных елей. В приоткрытую дверь
моленной слышалось унылое пение. Степка и Петрушка опять пробежали мимо
Андрея, крикнули:
- Идут сюда! Затворяй ворота...


Алексей Бровкин послал Якима поговорить с раскольниками: что они за
люди и сколько их и почему не отворяют ворота царскому офицеру? Лошадей
оставил в лесу на дороге, сам с солдатами, велев зарядить мушкеты, подошел
к скиту. Из-за высокого тына искрились шапки снега на крышах, синел
осьмиконечный крест на моленной, - оттуда слышалось пение, хотя время
обедни давно прошло.
Яким долго стучал в калитку. Влез на тын, поглядел, нет ли собак, и
спрыгнул на двор. Алексей для страху надел треугольную шляпу и поверх
бараньего полушубка опоясался шарфом со шпагой, - здесь, видимо, можно
было поживиться людьми, если припугнуть. Едва ли в такую глушь заглядывали
подьячие или комиссары Бурмистерской палаты, собиравшие двойной оклад с
двуперстно молящихся. Время шло. Солдаты поглядывали на низкое солнце, - с
утра ничего еще не ели. Алексей сердито покашливал в варежку.
Наконец Яким перевалился с той стороны через тын.
- Алексей Иванович, удача: Нектарий здесь...
- Так что же он, чертов кум, ворота не отворяет! Я солдат поморожу.
- Алексей Иванович, здесь народ в моленной заперся. Видишь, какое дело,
- знакомца я здесь встретил - один мужичок новгородский у них сидит на
цепи... Он рассказал: паствы человек двести, и есть годные и в солдаты, но
взять их будет трудно: старец хочет их сжечь...
Алексей недоверчиво, строго уставился на Якима:
- То есть как сжечь? Кто ему позволил? Не допустим. Люди не его -
царские...
- То-то, что он у них в лесах - царь...
- Будет тебе врать! (Хмурясь, Алексей позвал солдат, они неохотно стали
подходить, понимали, что дело необыкновенное.) Долго разговаривать не
станем. Ребята, ломай ворота...
- Алексей Иванович, надо бы осторожнее. Моленная вплоть обложена
ометами, и внутри у них - солома, смола и бочка с порохом... Лучше я
старца как-нибудь вызову. Он и сам понимает - не шутка двести человек
уговорить на такое дело. Ему, Алексей Иванович, уважение окажите, -
старичок властный, - полюбовно и сговоритесь...
Алексей оттолкнул болтливого мужика. Подойдя к воротам, попробовал -
крепки ли.
- Ребята, неси бревно...
Яким отошел в сторону. Помаргивая, с любопытством глядел - что теперь
будет? Солдаты раскачали бревно, ударили в мерзлые брусья ворот. После
третьего удара отдаленное пение раскольников затихло.


- Иди в моленную...
- Не пойду, сказал я тебе, отвяжись, - угрюмо повторил бесноватый
мужик...
Нектарий вошел со двора, запыхавшись, на бороде - длинные капли воска.
Зрачки побелевших глаз сузились в маковое зерно: не то пугал, вернее, был
вне себя. Завопил перехваченным горлом:
- Евдоким, Евдоким, настал Страшный суд... Душу спасай! Один час
остался до вечных мук... Ох, ужас! Бесы-то как в тебе ликуют! Спасайся!
- Да ну тебя в болото! - закричал Евдоким, злобно замотал башкой. -
Каки таки бесы? Сроду их во мне не было. Сам иди ломайся перед дураками...
Нектарий поднял лестовку. Бесноватый мужик, нагнувшись, так поглядел
исподлобья, - старец на минуту изнемог, присел на лавку. Помолчали...
- Ондрюшка где?
- А черт его знает, где твой Ондрюшка...
- Нет, проклятый, нет тебе спасения...
- Ладно уж, не причитывай...
Старец сорвался - поглядеть, не схоронился ли за печью послушник, -
страха ради живота своего... На дворе в это время бухнуло, затрещало.
- Ворота ломают, - осклабясь, оказал мужик.
Нектарий споткнулся, не дойдя до печи, неистово начал дрожать. Парусом
раздулась его мантия, когда поспешил на двор. Оставил дверь настежь.
- Ондрюшка, - позвал мужик, - дверь запри, студено.
Никто не ответил. Он вытащил ерш из стены, ругаясь, пошел, захлопнул
дверь.
- Хорошего здесь не жди. Уходить надо.
Заглянул за печку. Там, в щели между стеной и печью, стоял Андрюшка
Голиков, - видимо, без памяти, белый. Чуть слышно икал. Евдоким потянул
его за руку:
- Умирать, что ли, неохота? Неохота - и не надо: без огня обойдешься...
Ключ найди, слышь. Куда ключ старик спрятал? Чепь хочу снять. Ондрюшка!
Очнись...


Все стояли на коленях. Женщины безмолвно плакали, прижимая детей.
Мужчины - кто, уронив волосы, закрыл лицо корявой ладонью, кто безмысленно
глядел на огонь свечей. Старец ненадолго ушел из моленной. Отдыхали, -
измучились за много часов: ему мало было того, что все покорны, как малые
дети... Страшно кричал с амвона: "Теплого изблюю из уст! Горячего хочу! Не
овец гоню в рай, - купины горящие!.."
Трудно было сделать, как он требовал: загореться душой... Люди все
здесь были ломаные, ушедшие от сельской истомы, оттуда, где не давали
обрасти, но, яко овцу, стригли мужика догола. Здесь искали покоя. Ничего,
что пухли от болотной сырости, ели хлеб с толченой корой: в лесу и в поле
все-таки сам себе хозяин... Но, видно, покой никто даром не давал.
Нектарий сурово пас души. Не ослабляя, разжигал ненавистью к владыке мира
- антихристу. Ленивых в ненависти наказывал, а то и вовсе изгонял. Мужик
привык издавна - велят, надо делать. Велят гореть душой, - никуда не
подашься - гори...
Нынче старец мучил особенно, видимо - и сам уморился... Порфирий на
клиросе читал отрешенным высоким голосом. Под дощатым куполом стоял пар от
дыхания. Капало с потолка...
Старец неожиданно скоро вернулся.
- Слышите! - возопил в дверях. - Слышите слуг антихристовых?
Все услышали тяжелые удары в ворота. Он стремительно прошел по
моленной, задевая краем мантии по головам. Вздымая бороду, с размаху три
раза поклонился черным ликам. Обернулся к пастве до того яростно, - дети
громко заплакали. У него в руках были железный молоток и гвозди.
- Душа моя, душа моя, восстали, что спишь? - возопил. - Свершилось, -
конец близко... Места нам на земле не осталось - только стены эти.
Возлетим, детки... В пламени огненном. Над храмом, ей-богу, сейчас в небе
дыру видел преогромную. Ангелы сходят к нам, голубчики, радуются милые...
Женщины, подняв глаза, залились слезами. Из мужиков тоже кое-кто тяжело
засопел...
- Иного времени такого - когда ждать? Само царство небесное валится в
рот... Братья, сестры! Слышите - ворота ломают... Рать бесовская обступила
сей остров спасения... За стенами - мрак, вихрь смрадный...
Подняв в руках молоток и гвозди, он пошел к дверям, где были припасены
три доски. Приказал мужикам помочь и сам стал приколачивать доски поперек
двери. Дышал со свистом. Молящиеся в ужасе глядели на него. Одна молодая
женщина, в белом саване, ахнула на всю моленную:
- Что делаете? Родные, милые, не надо...
- Надо! - закричал старец и опять пошел к амвону. - Да еще бы в огонь
христианин не шел? Сгорим, но вечно живы будем. (Остановись, ударил
молодуху по щеке.) Дура! Ну, муж у тебя, дом у тебя; сундук добра у
тебя... А затем что? Не гроб ли? Жалели мы вас, неразумных. Ныне нельзя...
Враг за дверями... Антихрист, пьян кровью, на (Красном звере за дверями
стоит. Свирепый, чашу в руке держит, полна мерзостей и кала. Причащайтесь
из нее! Причащайтесь! О, ужас!
Женщина упала лицом в колени, затряслась, все громче начала вскрикивать
дурным голосом. Другие-затыкали уши, хватали себя за горло, чтобы самим не
заголосить...
- Иди, ищи за дверь... (Опять - удары и треск.) Слышите! Царь Петр -
антихрист во плоти... Его слуги ломятся по наши души... Ад! Знаешь ли ты -
ад?.. В пустошной вселенной над твердью сотворен... Бездна преглубокая,
мрак и тартарары. Планеты его кругом обтекают, там студень лютый и
нестерпимый... Там огонь негасимый... Черви и жупел! Смола горящая...
Царство антихриста! Туда хочешь?..
Он стал зажигать свечи, пучками хватал их из церковного ящика, проворно
бегал, лепил их к иконам - куда попало. Желтый свет ярко разливался по
моленной...
- Братья! Отплываем... В царствие небесное... Детей, детей ближе
давайте, здесь лучше будет, - от дыма уснут... Братцы, сестры,
возвеселитесь... Со святыми нас упокой, - запел, раздувая локтями
мантию...
Мужики, глядя на него, задирая бороды, подтягивая, поползли на коленях
ближе к аналою. Поползли женщины, пряча головы детей под платами...
Станы моленной вздрогнули: в двери, зашитые досками, подпертые колом,
ударили чем-то со двора. Старец влез на скамейку, прижал лицо к волоковому
окошечку над дверями:
- Не подступайте... Живыми не сдадимся...


- Ты будешь старец Нектарий? - опросил Алексей Бровкин. (Ворота они
раскрыли, теперь ломились в дверь моленной.) Из длинного окошка боком
глядело на него белое стариковское лицо. Алексей ему - со злобой: - Что вы
тут с ума сходите?
С трудом высунулась стариковская рука, двоеперстно окрестила царского
офицера. Сотня голосов за стеной ахнула: "Да воскреснет бог". Алексей хуже
рассердился:
- Не махай перстами, я тебе не черт, ты мне не батька. Выходите все, а
то дверь высажу.
- А что вы за люди? - странно, насмешливо спросил старец. - Зачем в
такое пустое лесное место заехали?
- А такие мы люди, - с царской грамотой люди. Не будете слушать - всех
перевяжем, отвезем в Повенец.
Стариковская голова скрылась, не ответив. Что было делать? Яким
отчаянно шептал: "Алексей Иванович, ей-богу, сожгутся..." Опять там
затянули "со святыми упокой". Алексей топтался перед дверями, от досады
пошмыгивая носом. Ну как уйти? Разнесут по всем скитам, что-де прогнали
офицера. Снял варежки, подпрыгнул, ухватился за край окошка, подтянулся,
увидел: в горячем свете множества свечей обернулись к нему ужаснувшиеся
бородатые лица, обороняясь перстами, зашипели: "Свят, свят, свят". Алексей
спрыгнул:
- Давай еще раз в дверь...
Солдаты раз ударили. Стали ждать. Тогда из чердачного окошка полезли
трое (Яким признал Степку Бармина и Петрушку Кожевникова), в руках -
охотничьи луки, за поясом - по запасной стреле, у третьего - пищаль.
Вылезли на крышу, глядели на солдат. Мужик с пищалью оказал сурово:
- Отойдите, стрелять будем. Нас много.
От дерзости такой Алексей Бровкин растерялся. Будь то посадские
какие-нибудь людишки, - разговор короткий. Это были самые коренные мужики,
их упрямство он знал. Тот, с пищалью, - вылитый его крестный покойный,
толстоногий, низко подпоясанный, борода жгутами, медвежьи глаза... Не
стрелять же в своего, такого, Алексей только погрозил ему. Яким ввязался:
- Тебя как зовут-то?
- Ну, Осип зовут, - неохотно ответил мужик с пищалью.
- Что ж, Осип, не видишь - господин офицер и сам подневольный. Вы бы с
ним по любви поговорили, столковались.
- Чего он хочет? - спросил Осип.
- Дайте ему человек десять, пятнадцать в войско, да нашим солдатам
дайте обогреться. Ночью уйдем.
Петрушка и Степан, слушая, присели на корточки на краю крыши. Осип
долго думал.
- Нет, не дадим.
- Почему?
- Вы нас по старым деревням разошлете, в неволю. Живыми не дадимся. За
старинные молитвы, за двоеперстное сложение хотим помереть. И весь
разговор...
Он поднял пищаль, дунул на полку, из рога подсыпая пороху и стоял,
коренасто, над дверью. Что тут было делать? Яким посоветовал махнуть рукой
на эту канитель: Нектария не сломить.
- Он упрям, я тоже упрям, - ответил Алексей. - Без людей не уйду.
Возьмем их осадой.
Двоих солдат послали за лошадьми, - отпрячь, кормить. Четверых -
греться в келью. Остальным быть настороже, чтобы в моленную не было
проноса воды и пищи. День кончался. Мороз крепчал. Раскольники похоронно
пели. Петрушка и Степан посидели, посидели, перешептываясь, на крыше,
поняли - дело затяжное.
- Нам до ветру нужно, - стали просить. На крыше - грек, пустите нас
спрыгнуть.
Алексей сказал:
- Прыгайте, не трогнем.
Осип вдруг страшно затряс на них бородищей. Петрушка и Степан помялись,
но все-таки, зайдя за купол, спрыгнули на солому.
Старец Нектарий тоже, видимо, понял, что крепко взят в осаду. Два раза
приближал лицо к волоковому окну, подслеповато вглядывался в сумерки.
Алексей пытался заговорить, - он только плевал. И опять из моленной
доносился его охрипший голос, заглушавший пение, мольбы, детский плач. Там
что-то творилось нехорошее.
Когда совсем помрачнел закат, на крышу из слухового окна вылезло
человек десять мужиков без шапок. Махая руками, беснуясь, закричали:
- Отойдите, отойдите!..
Все торопливо начали раздеваться, снимали полушубки, валенки, рубахи,
портки...
- Нате! - хватали одежу, кидали ее вниз солдатам. - Нате, гонители!
Метайте жребий. Нагими родились, нагими уходим...
Голые, синеватые, бросались ничком на крышу, терли снегом лицо,
всхлипывали, вскрикивали, вскочив, поднимали руки, и все опять, - с
бородами, набитыми снегом, - улезли в слуховое окно. Остался один Осип. Не
подпуская близко к дверям, прикладывался из пищали в солдат... Алексей
очень испугался голых мужиков. Яким плачуще вскрикивал в сторону окошка:
- Детей-то пожалейте. Братцы! Бабочек-то пожалейте!
В моленной начался крик, не громкий, но такой, что - затыкай уши.
Солдаты стали подходить ближе, лица у всех были важные.
- Господин поручик, плохо получается, пусть уж Осип в нас пужанет, мы
дверь высадим...
- Высаживай! - крикнул Алексей, сжимая зубы.
Солдаты живо положили ружья, опять схватились за бревно. Купол с едва
видимым на закате крестом вдруг покачнулся. Тяжело сотряслась земля,
грохнул взрыв, в грудь всем ударило воздухом. Из щелей под крышей
показался дым, повалил гуще, озарился... Языки огня лизнули меж бревен...
Когда дверь под ударом распалась, оттуда выскочил весь горящий, с
обугленной головой человек, как червь начал извиваться на снегу. Внутри
моленной крутило дымным пламенем, прыгали, метались опием охваченные люди.
Огонь бил из-под пола. Уже валили дымом сметы соломы вокруг.
От нестерпимого жара солдаты пятились. Никого спасти было нельзя. Сняв
треуголки, крестились, у иных текли слезы. Алексей, чтобы не видеть
ничего, не слышать звериных воплей, ушел за разломанные ворота. Коленки
тряслись, подкатывалась тошнота. Прислонился к дереву, сел. Снял шашку,
остужал голову, ел снег. Зарево ярче озаряло снежный лес. От запаха
жареного мяса некуда было скрыться.
Он увидел: невдалеке по багровому снегу, увязая, идут три человека.
Один отстал и, будто заламывая руки, глядел, как много выше леса, над
скитом взвивается из валящего дыма огненный язык, ввысь уносится буран
искр... Другой, беснующийся человек, тащил за руку небольшого
длиннобородого старичка, в нагольном полушубке поверх мантии.
- Ушел он, ушел, сукин сын! - кричал беснующийся человек, подтаскивая
старичка к царскому офицеру. - Разорвать его надо... Через подполье лазом
из огня ушел... Нас с Ондрюшкой хотел сжечь, черт проклятый!..


из А.Н.Толстой "Петр Первый"
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments